Слишком сложно? Тогда запросите консультацию специалиста!
Наша компания занимается тем, что помогает студентам выполнять различные учебные работы на заказ. Вы можете ознакомиться с перечнем выполняемых работ, а так же с их стоимостью на странице с ценами.
•; "оск
Вместо этого можно использовать термин «романтическая щ^
антибуржуазность», который вдохновлял как правых, так и ле- j^
вых. Массовые радикальные движения на обоих полюсах по- щ^
литического спектра были одинаково неумными, но выбор pa- ^
дикализма вместо мелкобуржуазности уже сам по себе был ,,^
для многих весьма знаменателен. ^«СС
Ярким примером увлечения романтической антибуржуазн ц
стью был Рауль Палмгрен. В своем главном романе «Картинь
30-х годов» он рассказывает о бунте против схематизма и без-
духовности школы и дома, который начался еще в гимназические годы. На одной стороне были ценности школы и семьи к которым относились идеализированные классицизм, христианство и патриотизм. На другой оставались свободомыслие, сексуальная свобода и космополитизм.
При таком раскладе социализм приобретал понятную ценность, ведь он основывался на интернационализме, атеизме и рационализме.
Модный же АКСовский радикализм ставил во главу угла те же самые ценности, что и обывательская культура: национализм и милитаризм.
Для Палмгрена приземленная социал-демократия была ужасна: реформизм был не чем иным, как тем же самым мещанством, против которого был направлен романтический бунт. Альтернативами оставались левый социализм и культурный либерализм.
Левый социализм вырвался из-под влияния Москвы в середине 1930-х гг. В период народного фронта на него уже не нападали, а скорее стремились лишь направлять его. Началось так называемое время классического использования «полезных идиотов».
При помощи настоящих сталинистов Москва пыталась подчинить как левые социалистические движения, так и социал-демократические партии. В Финляндии таким самым явным сталинистом оказался Маури Рюомя, который удивил Пальм-грена своим слепым послушанием и непоколебимой уверенностью. Небольшая группа Академического социалистического общества вскоре полностью попала под влияние Москвы и даже финансировалась ею, о чем раньше только догадывались, а теперь подтверждено документами.
Как отметил Палмгрен, Москва крепко держала поводок в своих руках. Даже в стилистическом плане было невозможно критиковать показательные судебные процессы и казни, так как Москва запрещала это. Нельзя было критиковать также таннеровских социал-демократов тогда, когда Москва по тактическим причинам это запрещала. Бунтарям из Академического социалистического общества предоставлялось право критиковать лишь классицизм, патриотизм и религию. И даже это можно было делать лишь применительно к своей стране, так как в СССР все это в конце 1930-х гг. как раз набирало силу.
То, что романтическим бунтарям казалось свободой и npoj грессом, было в действительности не чем иным, как свободой презирать собственную страну и ее культуру и одновременно
43ак. 3517 97
действовать ей во вред, подчиняясь жесткому авторитарному руководству. Многие из левых социалистов поняли это накануне Зимней войны и сделали соответствующие выводы. Более твердые, как, например, Маури Рюомя, шли сталинистским путем. Как отмечает Кайса Киннунен, впоследствии и у Маури Рюомя были минутные сомнения, и он даже пытался публично высказать их, но вскоре он безвозвратно вернулся к «генеральной линии», к линии ФКП.
Лишь после того, как победа СССР в войне-продолжении стала явной, некоторые стали становиться на путь, начертанный Куусиненом. Тем, кто имел короткую память, можно было теперь преподносить СССР под знаком ООН и ссылаться на то, что сталинские гуманисты сражались на одном фронте с Британской империей и многими другими демократическими странами, то есть они, возможно, даже составляли главную демократическую силу в этом мире.
Небольшая часть бунтарской молодежи Финляндии нашла свое место и, как ни парадоксально, свою свободу в служении Сталину. По иронии судьбы она считала тюрьмой обывательскую свободу и неромантичную общественную жизнь, освобождение от которой обещал сосед-диктатор, создатель, вероятно, крупнейшей террористической системы мира.
Если мы попытаемся разобраться в том, что же не нравилось представителям культурного либерализма и левого радикализма в Финляндии 1930-х гг., хотя бы на основании того, что об этом писали Матти Курьенсаари в своем произведении «Сердитый молодой человек 1930-х годов» или Рауль Палм-грен в романе «Картины 1930-х годов», то обнаружим, что их отталкивало прежде всего отсутствие радикализма и обыденная порядочность культуры. Вместо того, чтобы под руководством коммунистов противостоять правой угрозе, как это было в Европе, в Финляндии довольствовались тем, что за правых не голосовали и не допускали в правительство. Конечно, и в Финляндии случались проявления дикости. Кое-кто в армии заставлял новобранцев петь антирусские песни и глупые частушки. Ксенофобия и антигуманность проявлялись в приключенческой литературе. Нормы «политической корректности» того времени не были строгими в отношении таких проявлений варварства. Но зато сексуальность была под запретом, и даже намеки на нее вызывали жесткую реакцию. Всей официальной культуре в целом были присущи преклонение перед па-фосным классицизмом и иерархические взгляды на относительную ценность разных видов искусства. Какой-нибудь фун-
9Я
юмантическая поэзия лишь подкрепляют общее положение. 1930-е гг. в Финляндии и были эпохой Рунеберга и Топелиуса, а не периодом Эркко, Лейно или Ахо1.
Вне всякого сомнения, интеллигенция относилась холодно и враждебно к той поп-культуре, которая потоком шла в Финляндию, особенно из Америки.
Но это не могло помешать ее появлению. Как утверждает Олли Ялонен, джаз, кино и развлекательная литература были в межвоенный период в Финляндии англосаксонского происхождения. Все это называлось низкопробной культурой, и большая часть ее потребителей не принадлежала к культурным кругам. Однако уже тогда она прочно вошла в финский образ жизни, хотя термин «культура» применительно к ней использовали крайне неохотно.
1 Ю. Рунеберг и 3. Топелиус были представителями финского идеалистического патриотизма XIX в., в то время как Э. Эрко, Ю. Ахо и Э. Лейно преставляли либерализм начала XX в.
