Слишком сложно? Тогда запросите консультацию специалиста!
Наша компания занимается тем, что помогает студентам выполнять различные учебные работы на заказ. Вы можете ознакомиться с перечнем выполняемых работ, а так же с их стоимостью на странице с ценами.
Независимо от взглядов М. Вебера об имманентной рационально-правовой основе бюрократической организации, закон во всех его многочисленных и разнообразных проявлениях, вне всякого сомнения, является ключевым элементом любой развитой системы социального управления. Закон во всем многообразии его форм представляет собой средство для реализации решений социального управления. Государственные и общественные органы власти и их служащие подлежат юрисдикции судов и трибуналов, аудиторских фирм и организаций, рассматривающих жалобы частных лиц на государственных служащих. Закон представляет собой важную и дорогостоящую форму общественных услуг, как и здравоохранение или социальное обеспечение, поэтому руководство судебными учреждениями, как и направленность их деятельности, должны осуществляться специально для этого созданными учреждениями (в большинстве стран этими вопросами ведают министерства юстиции). Такое положение привело к обострению разногласий по вопросу о соотношении роли органов исполнительной власти и независимости судебных инстанций, как это было недавно в Великобритании… Управление органами правосудия является одним из вопросов, ответ на который стремятся дать исследователи, занимающиеся проблемами социального управления.
Публичное право имеет свои пределы в ограничении действий чиновников, но при этом оно остается существенным предметом исследования и практикой социального управления. В своей работе о связи между публичным правом и социальным управлением в США Ф. Купер показывает, что первые академические исследователи в этой области – Ф. Гудноу, В. Вильсон, Э. Фройнд и Дж. Дикинсон – рассматривали социальное управление как явление, берущее начало и самым тесным образом связанное с публичным правом. Действительно, Вильсон считал себя профессором публичного права и вынашивал честолюбивые замыслы «основать школу публичного права, в которой основное внимание учащихся уделялось бы изучению управления государством»… Как отмечает Э. Дансир (с позиций англичанина), в знаменитом очерке Вильсона «Изучение управления», впервые опубликованном в 1887 г., дается рабочее определение социального управления как «скрупулезного и систематического соблюдения публичного права»…
В большинстве случаев чиновник в странах континентальной Европы является «юристом, специализирующимся в той отрасли права, – а именно, административном праве, – которая имеет непосредственное отношение к функциям управления… Типичный государственный служащий в Великобритании, не имеющий специальной подготовки ни в области права, ни в какой-либо другой профессиональной сфере, таковым, конечно, не является.
Соединенные Штаты: закон и конституция
В первой части «Демократии в Америке», впервые опубликованной в 1835 г., А. де Токвиль заметил, что «в Соединенных Штатах вряд ли найдется такой политический вопрос, по поводу которого раньше или позже не высказал бы своего мнения суд». Он полагал, что «право американских судов объявлять тот или иной закон не соответствующим конституции служит все же одной из самых мощных преград, которые когда-либо возводились против тирании политических органов»… Именно здесь кроется объяснение упомянутых выше различий между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Как отмечали авторы важного, хотя уже отчасти устаревшего сравнительного исследования английского и американского публичного права: «Конституционные проблемы пронизывают американское право и определяют жизнь граждан в такой степени, что зарубежные наблюдатели считают это просто невероятным. Американцы стали народом конституционалистов, подменяющих судебное разбирательство вопросами законодательства, в любом вопросе им мерещатся конституционные проблемы»… Склонность к продолжительным и дорогостоящим судебным разбирательствам, касающимся как публичного, так и частного права, стала широко известной, хотя далеко не всех приводящей в восхищение чертой американской жизни и культуры. А Верховный Суд США, играющий в правительстве ведущую роль и привлекающий самое пристальное внимание политологов, не имеет аналогов в Великобритании.
Научная литература, посвященная проблемам Верховного Суда США, весьма значительна и разнообразна, существует даже его «Оксфордский путеводитель…», помогающий познать его устройство, принципы деятельности и т. п. … Исследования деятельности Верховного Суда проводились в русле различных теоретических традиций; кроме того имеются многочисленные журнальные публикации. Американские исследования роли судов и поведения судей в значительной степени ориентированы на Верховный Суд, как и исследования толкований конституционных положений… Помимо работ, специально посвященных Верховному Суду, существует обширная политологическая научная литература о конституционных и демократических результатах применения практики судебного надзора. Она включает такие ставшие современной классикой произведения, как «Введение в теорию демократии» Р. Даля, изданное в 1956 г., и «Конец либерализма» Т. Лоуи. Наряду с обсуждением других проблем, автор призывает Верховный Суд восстановить власть закона, ограничив прерогативы, предоставленные административным учреждениям, без четко определенных условий пользования ими…
Заключение
Между правом и политикой существует естественная близость, выражающаяся в самых разных формах. Практически любой аспект политической деятельности и политических изменений – на субнациональном, национальном, межнациональном и глобальном уровнях – имеет свои правовые или конституционные аспекты. Данная глава, посвященная рассмотрению двух различных национальных образцов, иллюстрирует это положение, хотя она, конечно, ни в коей мере не претендует на глубину раскрытия столь сложной темы при незначительности отведенного объема.
Многие политологи не уделяют должного внимания правовому измерению дисциплины и тем самым наносят своим исследованиям непоправимый вред. Отмечая это обстоятельство, было бы наивно полагать, что политологи станут юристами, а юристы – политологами. Продвижение вперед возможно через включение в исследовательские и учебные программы социальных наук соответствующих правовых аспектов, более тесное междисциплинарное сотрудничество, а также более частое обращение как юристов, так и политологов к работам друг друга.
КАНЕТТИ Элиас
Массы и власть
(…)
Элементы власти
Насилие и власть
С насилием связано представление о чем‑то близком и теперешнем. В нем больше принуждения, и оно более непосредственно, чем власть. Подчеркнуто говорят о физическом насилии. Самые низкие и самые животные проявления власти лучше назвать насилием. Насильно хватают добычу и насильно отправляют ее в рот. Если для насилия есть достаточно времени, оно становится властью. Но в миг, когда ситуация потом все‑таки обостряется, когда надо принять решение и пути назад уже нет, она вновь оказывается чистым насилием. Власть – понятие более общее и более широкое, чем насилие; она гораздо содержательней и не так динамична. Она более обстоятельна, даже по‑своему терпелива. Само немецкое слово «Macht» происходит от древнего готского корня «magan», что значит «мочь, иметь возможность», и никак не связано с корнем «machen» – «делать».
Разницу между насилием и властью можно продемонстрировать на очень простом примере – на отношении между кошкой и мышью.
Мышь, схваченная однажды, подверглась со стороны кошки насилию. Та поймала ее, держит и собирается умертвить. Но как только она начинает с ней играть, возникает нечто новое. Она отпускает ее, позволяя чуть-чуть отбежать. Стоит же мыши повернуться к кошке хвостом и побежать, как она уже оказывается вне сферы ее насилия. Но во власти кошки настичь мышь. Если она позволит ей убежать совсем, та покинет сферу ее власти. Однако, покуда кошка наверняка может достать мышь, та остается в ее власти. Пространство, которым распоряжается кошка, мгновения надежды, которые она дает мыши, но под строжайшим надзором, не теряя интереса к ней и ее умерщвлению, все это вместе: пространство, надежда, надзор и заинтересованность в умерщвлении – можно назвать сущностью власти или просто самой властью.
Таким образом, власти – в противоположность насилию – присуща несколько большая широта, у нее больше и пространства, и времени. Можно сказать, что тюрьма похожа на пасть: отношение между ними – это отношение между властью и насилием. В пасти уже не остается подлинной надежды, для жертвы здесь нет ни времени, ни пространства. И в том, и в другом отношении тюрьма – как бы расширенная пасть. Можно сделать несколько шагов туда-сюда, как мышь под надзором кота, то и дело чувствуя на спине взгляд надзирателя. Есть еще время и есть надежда за это время бежать или получить свободу, при этом всегда чувствуешь заинтересованность тех, в чьей власти ты находишься, в твоей гибели, даже если эта гибель как будто отсрочена.
Но разницу между властью и насилием можно проследить и в совсем другой области, в многообразных оттенках религиозной преданности. Каждый верующий в Бога постоянно чувствует себя в божьей власти и должен с ней по‑своему считаться. Но некоторым этого недостаточно. Они ждут открытого вмешательства, непосредственного акта божественного насилия, чтобы удостовериться в нем и ощутить его на себе. Они все время ждут приказа, Бог для них имеет ярко выраженные черты повелителя. Его активная воля, их активное подчинение в каждом отдельном случае, в каждом проявлении составляют для них суть веры. Религии такого рода склонны подчеркивать роль божественного предопределения, так что приверженцы их получают возможность их воспринимать все, что с ними происходит, как непосредственное выражение божественной воли. Они всякий раз могут подчиняться ей, и так вплоть до самого конца…
Наиболее полно выражена эта тенденция в исламе и кальвинизме. Их приверженцы жаждут божественного насилия. Одной божьей власти им недостаточно, в ней есть что‑то слишком общее, далекое, и она слишком много предоставляет им самим. Постоянное ожидание приказа решающим образом влияет на людей, раз и навсегда вручивших себя повелителю, и определяет их отношения с другими. Оно создает тип верующего-солдата, для которого наиболее точным выражением жизни является битва, который не страшится ее, потому что все время чувствует себя ее участником…
Власть и скорость
Скорость, о которой может идти речь в связи с проблемой власти, – это скорость, позволяющая настичь и схватить. И в том и в другом случае образцами для человека служили животные. Умению настигнуть он учился у быстро бегающих хищников, особенно у волка. Умению схватить, внезапно прыгнуть его могли научить кошки; достойными зависти и восхищения в этом искусстве были лев, леопард и тигр. Хищные птицы соединили оба умения: и настигать, и хватать…
Вот почему эти животные с давних времен служат и символами власти. Они олицетворяют собой богов, предков властителей. Волк был предком Чингизхана. Сокол-Гор – божество египетского фараона. В африканских империях лев и леопард – священные животные царских родов. Из пламени, на котором сжигалось тело римского императора, вылетал в небо орел, как воплощение его души.
Но быстрее всех во все времена была молния. Суеверный страх перед молнией, от которой нет никакой защиты, распространен повсюду…
«Власть повелителя, – говорится в одном древнем китайском тексте, – подобна молнии, хотя и уступает ей в мощи». Удивительно, как часто молния поражала властителей. Однако показательно уже само желание увидеть здесь связь. Известия такого рода много и римлян и у монголов. Для обоих народов характерна вера в верховного небесного бога, у обоих сильно развито представление о власти. Молния рассматривается здесь как сверхъестественное поведение. Она поражает того, кого должна поразить. Если она поражает властителя, значит, она послана властителем еще более могущественным. Она служит самой быстрой, самой внезапной, но при этом и самой наглядной карой.
В подражание ей человек создал и свое особое оружие – огнестрельное. Вспышка и гром выстрела из ружья и, особенно, из пушки вызывали страх у народов, которым это оружие было неведомо: оно воспринималось ими как молния…
С тех пор физическая скорость как свойство власти всячески возрастало. Излишне останавливаться на ее проявлениях в наш технический век.
Что касается хватания, то с ним связан особый вид быстроты – разоблачение. Перед тобой безобидное или покорное существо, но сдерни с него маску – под ней окажется враг. Чтобы оказаться действенным, разоблачение должно быть внезапным. Такого рода скорость можно назвать драматической. Настигать приходится лишь в небольшом, ограниченном пространстве, здесь этот процесс сконцентрирован. Засада как средство маскировки известна с древности, ее противоположность – разоблачение… Притворству врага противопоставляется собственное притворство. Властитель приглашает военных и гражданскую власть к себе на пир. Вдруг, когда огни меньше всего ожидают враждебных действий, их всех убивают. Смена одного положения другим точно соответствует прыжку из засады. Быстрота процесса доведена до крайности; от нее одной зависит успех замысла. Властитель, хорошо знающий свое собственное постоянное притворство, всегда может подозревать его и в других. Всякая быстрота, чтобы их опередить, кажется ему дозволенной и необходимой. Его мало трогает, если он набросится на невиновного: в общей сущности масок можно и ошибиться. Но его глубоко заденет, если из‑за промедления враг ускользнет…
Тайна
Тайна – самая сердцевина власти. Акт выслеживания по своей природе тайный. Затаившись, существо становится неотличимо от окружения и не выдает себя ни малейшим шевелением. Оно как бы целиком исчезает, облекается тайной, словно чужой кожей, и надолго замирает в своем укрытии. В этом состоянии его отличает своеобразная смесь нетерпения и терпения. Чем дольше удается его выдержать, тем больше надежды на внезапную удачу…
Двойственный характер присущ тайне и дальше, во всех высших проявлениях власти. От примитивного знахаря до параноика не больше шага. И не больше шага от них обоих до властителя, во всем множестве его хорошо известных исторических обличий.
У тайны здесь весьма активная сфера действия. Властитель, прибегающий к ней, хорошо это значит и прекрасно умеет оценить, что ему надо в каждом конкретном случае. Он знает, за кем надо следить, если хочешь чего‑то добиться, и он знает, кого из своих помощников использовать для слежки. У него много тайн, поскольку он много хочет, и он приводит их в систему, где одна тайна скрывает другую. Одну он доверяет тому, другую – этому и заботится о том, чтобы они не могли друг с другом связаться.
Каждый, кто что‑то знает, находится под надзором другого, которому неизвестно, какой собственно тайной владеет тот, за кем он следит. Он должен брать на заметку каждое слово и каждое движенье порученного его надзору; эти сведения, накапливаясь, дают повелителю представление об образе мыслей наблюдаемого. Но и сам соглядатай находится под наблюдением других, и донесения одного корректируют донесения другого…
Власть означает неодинаковую степень просматриваемости. Властитель просматривает все, но он не позволяет просматривать себя. Никто не вправе знать ни его настроений, ни его намерений…
Суждение и осуждение
Стоит начать с явления, знакомого всем, с радости осуждения. «Плохая книга», говорит кто‑нибудь, или «плохая картина», и, кажется, будто он высказывается о сути дела. Между тем выражение его лица свидетельствует, что говорит он с удовольствием. Ибо форма выражения обманывает, и скоро высказывание переносится на личность. «Плохой поэт» или «плохой художник»… звучит, как будто говорят «плохой человек». Каждому нетрудно поймать знакомых и незнакомых, себя самого на этом процессе осуждения. Радость отрицательного суждения всегда очевидна.
Эта жесткая и жестокая радость, ее ничем не собьешь. Приговор лишь тогда приговор, когда в нем звучит этакая зловещая уверенность. Он не знает снисхождения, как не знает осторожности. Он выносится быстро; по своей сути он больше подходит к случаям, когда не требуется размышления. Его быстрота связана со страстью, которая в нем чувствуется. Безусловный и быстрый приговор – это тот, который вызывает на лице произносящего его выражение удовольствия.
В чем суть этого удовольствия? Ты что‑то от себя отстраняешь в худший разряд, причем предполагается, что сам ты принадлежишь к разряду лучшему. Унижая других, возвышаешь себя. Естественным и необходимым считается наличие двоякого рода ценностей, противопоставленных друг другу. Хорошее существует всегда постольку, поскольку оно возвышается над плохим. Что считать хорошим, а что плохим, определяешь ты сам.
Таким образом, ты присваиваешь себе власть – власть судьи. Ибо это лишь кажется, что судья стоит между двумя лагерями, на границе, разделяющей добро и зло. Сам‑то он в любом случае относит себя к лагерю добра; право исполнять эту должность основано в значительной мере на его безусловной принадлежности к царству добра, как будто он там и родился. Он, так сказать, судья по природе. Его приговор имеет обязательную силу. Судить он должен о вполне определенных вещах на основании приобретенного опыта. Он много знает о добре и зле. Но и те, кто не являются судьями, кому никто не поручал эту роль, да при здравом рассудке и не поручил бы никогда, постоянно позволяют себе изрекать приговоры о чем угодно. Для этого отнюдь не требуется быть специалистом: по пальцам можно пересчитать тех, кто воздержался бы от приговора из чувства стыда.
Болезнь осуждения – одна из самых распространенных среди людей, ей подвержены практически все…
Власть прощения. Помилование
Власть прощения – это власть, на которую у каждого есть право и которой обладает каждый. Было бы интересно рассмотреть жизнь с точки зрения актов прощения, которые человек себе позволяет.
Характерная черта параноидального типа – когда человек с трудом способен прощать или вовсе этого не может, когда он долго над этим размышляет, постоянно помнит обо всем, что надо простить, придумывает якобы враждебные действия, чтобы их никогда не прощать. Больше всего в жизни человек такого типа сопротивляется всякой форме прощения. Но если прощение полезно для его власти, если ради ее утверждения нужно кого‑то помиловать, это делается только для видимости. Властитель никогда не прощает на самом деле. Каждое враждебное действие берется на заметку, скрыто хранится в душе до поры до времени. Иногда прощение дается в обмен на истинную покорность; все великодушные акты властителей имеют такую подоплеку. В стремлении подчинить все, что им противостоит, они порой платят за это непомерно высокую цену.
Безвластный человек, для которого властитель невероятно силен, не видит, сколь важна для того всеобщая покорность. Он может, если вообще это ему дано, судить о росте власти лишь по ее реальной мощи и никогда не поймет, как много значит для блистательного короля коленопреклонение самого последнего, забытого, ничтожного подданного…
Не подлежит никакому сомнению, что многие запреты введены лишь для того, чтобы поддерживать власть тех, кто может карать и прощать преступивших их. Помилование – весьма высокий и концентрированный акт власти, ибо он предполагает осуждение; без осуждения невозможен и акт помилования. С помилованием связан также выбор. Не принято миловать больше, чем определенное, ограниченное число осужденных. Карающему не следует проявлять чрезмерной мягкости, и, даже если он делает вид, будто жестокое наказание глубоко противно его природе, он обоснует эту жестокость священной необходимостью кары и ею все оправдывает. Но он всегда оставит открытым также путь помилования, распорядится ли о нем в избранных случаях сам или порекомендует его какой‑то более высокой инстанции, занимающейся этим.
Высшее проявление власти – это когда помилование происходит в самый последний момент. Приговор осужденному на смерть должен быть уже приведен в исполнение, он стоит уже под виселицей или под дулами винтовок тех, кто должен его расстрелять, и тут внезапное помилование как бы дарует ему новую жизнь. Это предел власти, поскольку вернуть к жизни действительно мертвого она уже не может; однако придержанным напоследок актом помилования властитель зачастую производит впечатление, как будто он перешагнул эту границу.
ЛОКК Джон
