Слишком сложно? Тогда запросите консультацию специалиста!
Наша компания занимается тем, что помогает студентам выполнять различные учебные работы на заказ. Вы можете ознакомиться с перечнем выполняемых работ, а так же с их стоимостью на странице с ценами.
Красным шрифтом в квадратных скобках обозначается конец текста на соответствующей странице печатного оригинала
IV. РЕВИЗИЯ ГЕОПОЛИТИКИ
Вторая мировая война, развязанная нацистскими приверженцами идеи “жизненного пространства”, хотя и развивалась во многом вопреки взглядам и предположениям Хаусхофера и его школы, пробудила на политико-теоретическом уровне пристальный интерес к проблемам геополитики не только в плане критики [c. 147] немецкой школы, но и в плане позитивного развития геополитических идей. В 40-х гг. в Соединенных Штатах появились крупные работы, и в них наряду с критикой геополитики вообще, называемой не иначе как “псевдонаукой”, содержались и первые, притом крепкие ростки собственно американских геополитических воззрений. Среди этих работ следует назвать прежде всего два труда Спикмена, книги Страуса-Хюпе и Джиорджи.
После поражения Германии США стали самой сильной экономической державой. Значительное доминирование в мировой экономике (почти 50% мирового ВНП после окончания войны) означало неизбежность выхода США за пределы Западного полушария, которое ей отводилось германскими пан-регионалистами. Эта страна нуждалась в мировой стратегии и модели мира, заложенной в основу данной стратегии.
Еще во время второй мировой войны основные силы были направлены на разработку новой глобальной стратегии США. В связи с этим прежде всего следует назвать имена Г. Уайджерта, Спикмена, Р. Страуса-Хюпе, В. Стефанссона, О. Латимора и др. Некоторые из них претендовали на формирование “гуманизированной версии геополитики”. В качестве отправной точки служил тезис о том, что Америке суждено сыграть особую роль в мире. Для реализации этой роли обосновывалась мысль о необходимости разработки особой американской геополитики. Как считал, например, Р. Страус-Хюпе, “геополитика представляет собой тщательно разработанный план, предусматривающий, что и как завоевать, указывая военному стратегу самый легкий путь завоевания”. Таким образом, утверждал Страус-Хюпе, “ключом к глобальному мышлению Гитлера является германская геополитика”4. При разработке американской геополитики этими авторами наряду с проблемами взаимоотношений США со странами Западного полушария все более настойчиво на передний план выдвигался вопрос об отношениях со всей Евразией.
Основные концепции новой американской геополитики были подробно изложены еще во время второй мировой войны в трудах – “Американская стратегия в мировой политике” (1942) Спикмена, “Главные движущие силы цивилизации” (1945) С. Хантингтона и др. В 1943 г. была переработана модель Маккиндера. Она отражала краткосрочный союз СССР, Великобритании и США. Хартленд теперь объединялся с Северной Атлантикой, включающей “Межконтинентальный океан” (северная часть Атлантического океана) и его “бассейн” в виде Западной Европы и Англо-Америки со странами Карибского бассейна (используется терминология Маккиндера).
Много внимания американские геополитики уделяли вопросу об относительном географическом положении США и СССР. Так, в сборниках “Компас мира” (1944) и “Новый компас мира” (1949) и [c. 148] других авторы, ссылаясь на географическое положение обеих стран, доказывали неизбежность войны между США и СССР. Наиболее отчетливо эти идеи были выражены в работах профессора политической науки Дж. Киффера. В книгах “Реальность мирового могущества” (1952) и “Стратегия выживания” (1953) он рассуждал об “агрессивных тенденциях СССР”, вытекающих из его географического положения в центре Евразии.
В послевоенный период ведущее место в геополитике заняло обоснование предопределенного климатом превосходства западной цивилизации над народами других континентов (Э. Хантингтон), а также географически обусловленного антагонизма между “морскими” и “океаническими” державами Запада и “континентальными” державами Востока, между передовым индустриальным Севером и “отсталым” аграрным Югом. Согласно геополитическим доктринам, “морские” и “океанические” державы, например Афины в античности, Англия в Новое время и США в современную эпоху, всегда ориентировались на коммерцию и были демократическими государствами, тогда как “континентальные” державы, например империя Ахеменидов в древнем Иране, Германия и Россия, олицетворяли агрессивность во внешней политике и авторитарность – во внутренней. Как бы ни менялась политическая и социальная система “континентальных” держав, их географическое положение диктует им одни и те же экспансионистские цели, которые, по мнению ряда представителей геополитики, СССР воспринял от царской России.
Очевидно, что американские геополитики далеко не всегда ошибались в своих практических выкладках и предположениях. Если судить по нынешней внешней политике Соединенных Штатов, то можно сделать вывод, что американские политические и государственные деятели всерьез усвоили геополитические идеи Мэхэна, Спикмена, Реннера и др. Вместе с тем и сами теоретики-геополитики хорошо прочувствовали экспансионистскую суть внешней политики выходящих на мировой простор Соединенных Штатов и, соответственно, будущую их роль в мире, и хотя не всегда точно в деталях, но в целом верно отразили ее в своих работах. “В интересах не только Соединенных Штатов, но и в интересах человечества, чтобы существовал один центр, из которого осуществлялся бы балансирующий и стабилизирующий контроль, сила арбитра, и чтобы этот балансирующий и стабилизирующий контроль находился в руках Соединенных Штатов” – таково убеждение Страуса-Хюпе5.
Атлантизм
Атлантистская линия в геополитике развивалась практически без всяких разрывов с классической англо-американской традицией (Мэхэн, Маккиндер, Спикмен). По мере становления США [c. 149] мировой державой послевоенные геополитики-атлантисты лишь уточняют и детализируют частные аспекты теории, развивая прикладные сферы. Основополагающая модель “морской силы” и ее геополитических перспектив превращается из научных разработок отдельных военно-георафических школ в официальную международную политику США.
Вместе с тем американские геополитики порывают с учением Маккиндера о “географической инерции” для того, чтобы определить весь земной шар как сферу безопасности США. Если британские и германские геополитики оправдывали стремление Англии и Германии к господству тезисами о “единстве краевой зоны” или “жизненном пространстве”, необходимом для германского народа, то американские последователи геополитической доктрины безоговорочно требовали и требуют господства США над всеми стратегическими районами планеты.
Составной частью американской геополитической доктрины становится учение о всеобщности американских стратегических интересов и о “необходимости” для Соединенных Штатов баз, расположенных на достаточно далеком расстоянии от американских морских и сухопутных границ. Специфической чертой американской геополитики стало главным образом не оправдание тех или иных отдельных захватов США, не только борьба за передел мира, но и борьба за мировое господство. Американские геополитики утверждают, что география стала “глобальной”, то есть охватывающей весь земной шар.
Среди многих изданий, отражающих эту тенденцию в американской геополитике и, в частности, в прикладной картографии, отметим уже упомянутый сборник “Компас” под редакцией американских геополитиков Вейгерта и Стефансона, посвященный “глобальной” географии, а также такие издания, как “Атлас глобальной географии” Рейсса и “Атлас мировой стратегии” Гаррисона. Во всех этих изданиях наблюдается общая тенденция – доказать, что интересы “безопасности” и сохранения “американского образа жизни” (“жизненного уровня”, который у американских геополитиков заменил “жизненное пространство” Хаусхофера) требуют мирового господства США.
В американской политической картографии становится принято изображать карту мира в непривычной для всех форме: Америку помещают в центре, а по обеим сторонам от нее – Тихий и Атлантический океаны. При этом “Западное полушарие” произвольно “растягивается” от Ирана до Шанхая и Нанкина, а сферой американских интересов оказывается и Юго-Восточная Азия (“западная окраина Тихого океана”), и восточное Средиземноморье (“восточная окраина западного мира”). То обстоятельство, что при таком [c. 150] изображении приходится разрывать Старый Свет надвое, открывая Европу от Азии или Дальний Восток от Ближнего Востока, нисколько не смущает американских геополитиков. С целью обоснования претензии североамериканского империализма на мировое господство американские геополитики, как, например, Вейгерт, Тейлор и Спикмен, учат, что в основе историко-географического развития лежит изменение средств сообщения.
В связи с этим меняется тематика географических штудий: американские геополитики отказываются рассматривать географию отдельных государств, которые, по их мнению, не являются более самостоятельными географическими единицами. Конечно, в справочных целях полезно знать, что представляет собой каждое государство, действующее как обособленная единица в международных отношениях. Но для американских геополитиков это – пережиток предшествующих веков, когда еще не было средств преодолевать расстояние. Вместо географии отдельных государств американские географы преподносят в своих книгах вариант “страноведения”, в котором под “странами” понимаются группы государств, занимающие обширную территорию или область. Американский эконом-географ Баш, автор книги “Цена мира”, называет это “интегрированием” связанных между собою областей. В этом “интегрировании” нет ничего нового; германские геополитики, выдвигавшие в свое время так называемую “теорию больших хозяйственных целых”, шли по той же линии. Германские геополитики в 30-х гг. пытались доказывать, развивая мысли Челлена и Хаусхофера, что малые страны Европы экономически нежизнеспособны и что единственный выход для “малых народов Европы” заключается в добровольном отказе от “экономического суверенитета” и подчинении их “руководству” со стороны Германии, подобно тому как народы Америки или Азии приняли “руководство” США и Англии (мандаты или доктрину Монро).
Общим местом американской геополитики и политической географии сделалось утверждение, что Соединенным Штатам недостает многих важнейших сырьевых материалов, доступ к которым должен быть обеспечен, если США намерены сохранить безопасность в экономическом и политическом отношениях. В атомном веке, рассуждают американские геополитики из Йельского и других университетов и академий Америки – Вейгерт, Питти, Спикмен и др., – безопасность США может быть обеспечена только закреплением за Америкой важнейших “центров силы”, под которыми следует понимать центры сосредоточения важнейших видов стратегического сырья. Показательны в этом отношении труды Исайи Боумена, считающего себя основателем американской политической географии. Боумен – автор многих книг по политической и экономической [c. 151] географии, в прошлом либерал, сторонник доктрины президента Вильсона, директор Американского географического общества, затем президент одного из богатейших высших учебных заведений США – Университета им. Джона Гопкинса. В январе 1946 г. на страницах журнала “Форин афферс” Боумен выступил со статьей на тему “Стратегия территориальных решений”, в которой выдвинул учение о “географических центрах силы”, где расположены важнейшие стратегические ресурсы: нефть, каучук, олово, урановая руда.
Хотя в Англии и были долгое время склонны считать Маккиндера основателем “истинной” геополитики и оспаривать у Хаусхофера и Челлена приоритет в этой области, послевоенные британские авторы выражали сожаление по поводу забвения ее уроков британскими исследователями и политиками. Так, профессор Манчестерского университета Вальтер Фицджеральдписал в предисловии к своей книге “Новая Европа”, изданной в 1945 г.: “Британские исследователи политической географии могут убедиться, не без удивления, что в Англии очень мало было сделано для определения предмета политической географии… Этот факт решительно контрастирует с положением вещей в Соединенных Штатах и Германии”. Фицджеральд не только цитирует германских геополитиков Маулля, Зигера и их предшественников, не только заимствует у них определение предмета геополитики как “науки об обусловленности отношений между государствами их географической судьбой”, но и старается очертить собственную геополитическую традицию Британии и США. Он, в частности, напоминает, что и в Англии были свои геополитики на протяжении более чем четверти века – Фаусетт и Голдич – авторы книг о границах и способах их формирования.
Исходя из ряда положений, выдвинутых Маккиндером, британские геополитики особенно заинтересовались проблемой “географических единств”. В противоположность американским геополитикам, утверждающим “взаимосвязь” мировых путей и стратегических ресурсов, их британские коллеги возвращаются к исконной “теории больших хозяйственных целых”. Англия, по их мнению, принадлежит одновременно к двум таким географическим единствам. Одним из них британские геополитики считают Западную Европу, Англию и Америку, – это единство они называют “атлантическим единством”, говоря в этой связи об “атлантических связях”, “атлантической культуре”, “атлантических путях”, в центре которых находится Англия. Историк Уильямсон, автор работы “Океан в английской истории”, развил точку зрения, согласно которой Англия имеет законное право претендовать на руководство атлантическими странами, так как связывает их воедино; по отношению к США Англия является страной – носителем европейской культуры и географических судеб Европы; по отношению к Европе Англия является как [c. 152] бы форпостом США и, таким образом, естественным представителем американо-атлантической культуры.
Развитие чисто атлантистской линии в геополитике после 1945 г. в основном представляло собой развитие тезисов Спикмена. Как и сам он начал разработку своих теорий с коррекций Маккиндера, так и его последователи в основном корректировали его собственные взгляды.
В 1956 г. ученик Спикмена Д. Мейнигопубликовал труд “Хартленд и римленд в евразийской истории”. Здесь Мейниг специально подчеркнул, что “геополитические критерии должны особо учитывать функциональную ориентацию населения и государства, а не только чисто географическое отношение территории к Суше и Морю”6. В таком подходе весьма заметно влияние Видаль де ла Блаша. Мейниг говорит о том, что все пространство евразийского римленда делится на три типа по своей функционально-культурной предрасположенности:
1. Китай, Монголия, Северный Вьетнам, Бангладеш, Афганистан, Восточная Европа (включая Пруссию), Прибалтика и Карелия – пространства, органически тяготеющие к хартленду.
2. Южная Корея, Бирма, Индия, Ирак, Сирия, Югославия – геополитически нейтральны.
3. Западная Европа, Греция, Турция, Иран, Пакистан, Таиланд – склонны к талассократическому блоку7.
В 1965 г. другой последователь Спикмена У. Кирквыпустил книгу8, название которой повторяло название знаменитой статьи Маккиндера “Географическая ось истории”. Кирк развил тезис Спикмена относительно центрального значения римленда для геополитического баланса сил. Опираясь на культурно-функциональный анализ Мейнига и его дифференциацию “береговых зон” относительно “теллурократической” или “талассократической” предрасположенности, Кирк выстроил историческую модель, в которой главную роль играют прибрежные цивилизации, от которых культурные импульсы поступают с большей или меньшей степенью интенсивности внутрь континента. При этом “высшие” культурные формы и историческая инициатива признаются за теми секторами “внутреннего полумесяца”, которые Мейниг определил как “талассократически ориентированные”.
После второй мировой войны, особенно в 70–90-е гг., предпринимались попытки переосмысления методологических основ геополитических трактовок международных отношений. Например, американский исследователь Л. Кристофутверждал: “Современные геополитики смотрят на карту, чтобы найти здесь не то, что природа навязывает человеку, а то, на что она его ориентирует”9. [c. 153]
Развитие геополитических взглядов применительно к ядерной эпохе мы встречаем у другого представителя той же американской школы Колина С. Грэя, посвятившего этой проблеме несколько работ, выдержанных в ключе обоснования гегемонистских притязаний США на мировой арене. В своей книге “Геополитика ядерной эры” он дает очерк военной стратегии США и НАТО, в котором ставит планетарное месторасположение ядерных объектов в зависимость от географических и геополитических особенностей регионов. В середине 70-х гг. Грэй назвал геополитику наукой о “взаимосвязи между физической средой в том виде, как она воспринимается, изменяется и используется людьми и мировой политикой”10. Как считал Грэй, геополитика касается взаимосвязи международной политической мощи и географического фактора. Под ней подразумевается “высокая политика” безопасности и международного порядка; влияние длительных пространственных отношений на возвышение и упадок силовых центров; то, как технологические, политико-организационные и демографические процессы сказываются на весе и влиянии соответствующих стран11.
При всем сохранившемся влиянии традиционных идей и концепций возникли новые разработки и конструкции, построенные на понимании того, что с появлением авиации и особенно ядерного оружия и средств его доставки традиционные модели, в основе которых лежал географическо-пространственный детерминизм, устарели и нуждаются в серьезной корректировке. Наиболее обоснованные аргументы в пользу этой точки зрения выдвинул А.П. Северски. В его геополитическом построении мир разделен на два огромных круга воздушной мощи, сконцентрированных соответственно на индустриальных центрах США и Советского Союза. Американский круг покрывал большую часть Западного полушария, а советский – большую часть Мирового Острова. Оба они обладали приблизительно равной силой над Северной Америкой и Северной Евразией, которые, по мнению Северски, в совокупности составляют ключ к мировому господству12.
Технологические нововведения в военной области продиктовали необходимость применять глобальный подход к проблемам безопасности. Его использование дало повод ряду ученых по-новому трактовать геополитику. Американский исследователь Д. Дедни, уделяя главное внимание роли технического фактора в отношениях между географической средой и политическими процессами, рассуждает следующим образом: “Геополитическая действительность служит фоном для географии и технологии. Он придает форму, прокладывает русло и предполагает осуществление политической власти во многом тем же самым образом, как горные хребты, мосты и фортификационные сооружения воздействуют на армию во время сражения. [c. 154] Они не полностью определяют результат, но благоприятствуют различным стратегиям… неодинаково… География планеты, конечно, не изменяется. Но значение естественных особенностей планеты в борьбе за военное превосходство и безопасность изменяется с технологическими изменениями в человеческой возможности разрушать, перевозить и сообщать. Без сильного чувства технологии геополитика вырождается в земной мистицизм”13.
Глобализация геополитики с техницистских позиций характерна для военных стратегов НАТО. Примечательно высказывание одного из них: “В геополитике ядерного сдерживания технология сменила географию по значению, в то время как психологические аспекты основной политики с позиции силы достигли доминирующего влияния в их стратегическом политическом курсе. Технология не может явно заменить географические признаки. При всем этом технология ядерного века оказалась настолько революционной в своем влиянии на географию, что практически сменила ее в качестве основного фактора геополитики”14. Это заявление преследует цель приспособить геополитику к “политике с позиции силы”, отдать решительный приоритет роли технологии и, таким образом, допустить, что геополитические отношения возникли “натуралистически”, без вмешательства социальных и политических структур и теорий.
Техницистские трактовки геополитики преобладают в работах ученых, стоящих на позициях неолиберализма15. В этих исследованиях антагонистические идеологии “на шахматной доске народов” рассматриваются как экстерриториальные, обладающие способностью свободно преодолевать границы между странами и группами стран, принадлежащими к различным экономическим и военно-политическим группировкам. Причем возводится в абсолют значение технического фактора, в том числе роль средств массовых коммуникаций, в отношениях идеологической борьбы между государствами. “При современных средствах коммуникации трудно избежать борьбы идеологий или изолироваться от нее”, – пишет американский географ П. Бакхольтц16.
С именами “либералов” связано становление “бихевиористской” школы геополитики, создающей поведенческие и статистические модели распространения войн и конфликтов17. Среди своих целей “бихевиористская” геополитика называет выявление объективных законов международных отношений с целью вытеснить субъективные модели традиционных реалистов, исходящие из представлений о двухполярности мира, заменить их полицентрическими схемами международных отношений. Эти работы образуют один из главных стержней генеральной тенденции на реанимацию геополитического отражения международной обстановки в западной политической географии после второй мировой войны. Сразу же после второй [c. 155] мировой войны геополитики приняли самое активное участие в конструировании “биполярной” схемы мира18; в ядерно-космическую эру биполярные геополитические схемы типа хартленда Маккиндера утрачивают былую популярность. Одновременно возрастают мультиполярность и взаимозависимость в мировой экономике и политике19. Негибкость геостратегических доктрин типа ядерного сдерживания по отношению к новым региональным проблемам в этих условиях становится явной.
Усложнившаяся “геометрия” сил в мировой политике часто представляется “либералами”20 в виде четырехугольника и описывается по двум диагоналям: “Запад – Восток”, “Север – Юг”. Первая диагональ трактуется как политический результат раздела мира в Ялте, в результате чего в 1947–1949 гг. в Центральной Европе возник “физический контакт” между “сверхдержавами”. Его наличие вкупе с возможностью СССР и США уничтожить друг друга в ядерной войне оценивается как суть первой диагонали. Вторая диагональ – проблема “Север – Юг” – сводится к экономическим противоречиям, к контрастам между “богатым Севером” и “бедным Югом”. Такая “геометрия” является по своей сути географической схематизацией (геополитической интерпретацией) державной теории и доктрины неоколониализма.
Для “либералов” характерно отрицание преемственности на уровне политической лексики между скомпрометировавшей себя нацистской геополитикой и современной геополитикой как темой и методом “внешней” политической географии. Если имеют в виду нацистскую геополитику, то пишут по-немецки “Geopolitik”; в любом другом смысле пишут по-английски “Geopolitics” или по-французски “geopolitique”.
Нередко “либералы” инкриминировали послевоенному советскому руководству использование одной из разновидностей теории “хартленда”, где подчеркивается “исключительность” географического положения Восточной Европы в борьбе держав за мировое господство, которой оно руководствовалось в своей деятельности по организации СЭВ, по укреплению обороноспособности восточноевропейских стран21.
Неоатлантизм
Победа над СССР означала вступление в радикально новую эпоху, которая требовала оригинальных геополитических моделей. Геополитический статус всех традиционных территорий, регионов, государств и союзов резко менялся. Осмысление планетарной реальности после окончания холодной войны привело атлантистских геополитиков к двум принципиальным схемам. [c. 156]
Одна из них может быть названа пессимистической (для атлантизма). Она наследует традиционную для атлантизма линию конфронтации с хартлендом, которая считается не законченной и не снятой с повестки дня вместе с падением СССР, и предрекает образование новых евразийских блоков, основанных на цивилизационных традициях и устойчивых этнических архетипах. Этот вариант можно назвать “неоатлантизм”, его сущность сводится в конечном итоге к продолжению рассмотрения геополитической картины мира в ракурсе основополагающего дуализма, что лишь нюансируется выделением дополнительных геополитических зон (кроме Евразии), которые также могут стать очагами противостояния с Западом. Наиболее ярким представителем такого неоатлантического подхода является С. Хантингтон.
Вторая схема, основанная на той же изначальной геополитической картине, напротив, оптимистична (для атлантизма) в том смысле, что рассматривает ситуацию, сложившуюся в результате победы Запада в холодной войне, как окончательную и бесповоротную. На этом строится теория мондиализма, концепция конца истории и единого мира, которая утверждает, что все формы геополитической дифференциации – культурные, национальные, религиозные, идеологические, государственные и т. д. – вот-вот будут окончательно преодолены и наступит эра единой общечеловеческой цивилизации, основанной на принципах либеральной демократии. История закончится вместе с геополитическим противостоянием, дававшим изначально главный импульс истории. Этот геополитический проект ассоциируется с именем американского геополитика Фрэнсиса Фукуямы, написавшего программную статью с выразительным названием “Конец истории”.
Концепцию Сэмюэла П. Хантингтона – директора Института стратегических исследований им. Джона Олина при Гарвардском университете – можно считать ультрасовременным развитием традиционной для Запада атлантистской геополитики. Важно, что Хантингтон строит свою программную статью “Столкновение цивилизаций” (которая появилась как резюме большого геополитического проекта “Изменения в глобальной безопасности и американские национальные интересы”) как ответ на тезис Фукуямы о конце истории. Показательно, что на политическом уровне эта полемика соответствует двум ведущим политическим партиям США: Фукуяма выражает глобальную стратегическую позицию демократов, тогда как Хантингтон является рупором республиканцев. Это достаточно точно выражает сущность двух новейших геополитических проектов – неоатлантизм следует консервативной линии, а мондиализм предпочитает совершенно новый подход, в котором все геополитические реальности подлежат полному пересмотру. [c. 157]
Смысл теории Хантингтона, сформулированный им в статье “Столкновение цивилизаций”, сводится к следующему. Видимая геополитическая победа атлантизма на всей планете – с падением СССР исчез последний оплот континентальных сил – на самом деле затрагивает лишь поверхностный срез действительности. Стратегический успех НАТО, сопровождающийся идеологическим оформлением, – отказ от главной конкурентной коммунистической идеологии – не затрагивает глубинных цивилизационных пластов. Хантингтон вопреки Фукуяме утверждает, что стратегическая победа не есть цивилизационная победа; западная идеология – либерал-демократия, рынок и т. д. – стала безальтернативной лишь временно, так как уже скоро у незападных народов начнут проступать цивилизационные и геополитические особенности, аналог “географического индивидуума”, о котором говорил Савицкий.
Отказ от идеологии коммунизма и сдвиги в структуре традиционных государств – распад одних образований, появление других и т. д. – не приведут к автоматическому равнению всего человечества на универсальную систему атлантистских ценностей, но, напротив, сделают вновь актуальными более глубокие культурные пласты, освобожденные от поверхностных идеологических клише.
Хантингтон цитирует Джорджа Вейгеля: “десекуляризация является одним из доминирующих социальных факторов в конце XX века”. А следовательно, вместо того чтобы отбросить религиозную идентификацию в едином мире, о чем говорит Фукуяма, народы, напротив, будут ощущать религиозную принадлежность еще более живо.
Хантингтон утверждает, что наряду с западной (атлантистской) цивилизацией, включающей в себя Северную Америку и Западную Европу, можно предвидеть геополитическую фиксацию еще семи потенциальных цивилизаций:
1) славяно-православная,
2) конфуцианская (китайская),
3) японская,
4) исламская,
5) индуистская,
6) латиноамериканская и, возможно,
7) африканская.
Конечно, эти потенциальные цивилизации отнюдь не равнозначны. Но все они едины в том, что вектор их развития и становления будет ориентирован в направлении, отличном от траектории атлантизма и цивилизации Запада. Так, Запад снова окажется в ситуации противостояния. Хантингтон считает, что это практически неизбежно и что уже сейчас, несмотря на эйфорию мондиалистских кругов, [c. 158] надо принять за основу реалистическую формулу: “The West and The Rest” (“Запад и все остальные”).
По мнению С. Хантингтона, в нарождающемся мире источником конфликтов станет уже не идеология и не экономика, а важнейшие границы, разделяющие человечество, и преобладающие источники конфликтов будут определяться культурой.
Означает ли это, что нация-государство перестанет быть главным действующим лицом в международных делах? Нет, Хантингтон так не считает. Но, по его словам, наиболее значимые конфликты глобальной политики будут разворачиваться между нациями и группами, принадлежащими к разным цивилизациям. Столкновение цивилизаций станет доминирующим фактором мировой политики. “Линии разлома между цивилизациями, – считает Хантингтон, – это и есть линии будущих фронтов”22.
Действительно ли грядущий конфликт между цивилизациями – завершающая стадия той эволюции, которую претерпели глобальные конфликты в современном мире? На протяжении полутора веков после Вестфальского мира, который оформил современную международную систему, в западном ареале конфликты разворачивались главным образом между государями – королями, императорами, абсолютными конституционными монархами, стремящимися расширить свой бюрократический аппарат, увеличить армии, укрепить экономическую мощь, а главное – присоединить новые земли к своим владениям. Этот процесс породил нации-государства. Начиная с Французской революции, основные линии конфликтов стали пролегать не столько между правителями, сколько между нациями.
Хантингтон полагает, что данная модель сохранялась в течение всего XIX века. Конец ей положила первая мировая война. А затем в результате русской революции и ответной реакции на нее конфликт наций уступил место конфликту идеологий. Сторонами такого конфликта в соответствии с концепцией Хантингтона были вначале коммунизм, нацизм и либеральная демократия. Во время холодной войны этот конфликт воплотился в борьбу двух сверхдержав, ни одна из которых не была нацией-государством в классическом европейском смысле. Их самоидентификация формулировалась в идеологических категориях.
Конфликты между правителями, нациями-государствами и идеологиями были главным образом конфликтами западной цивилизации. У. Линд назвал их “гражданскими войнами Запада”. Это столь же справедливо в отношении холодной войны, как и в отношении мировых войн, а также войн XVII, XVIII, XIX столетий. С окончанием холодной войны подходит к концу и западная фаза развития международной политики. В центр выдвигается взаимодействие между [c. 159] Западом и незападными цивилизациями. На этом новом этапе народы и правительства незападных цивилизаций уже не выступают как объекты истории – мишень западной колониальной политики, а наряду с Западом начинают сами двигать и творить историю.
Идентичность на уровне цивилизации, по мнению Хантингтона, будет становиться все более важной и облик мира будет в значительной мере формироваться в ходе взаимодействия семи-восьми крупных цивилизаций.
Что же из этого следует? Во-первых, различия между цивилизациями не просто реальны. Они наиболее существенны. Цивилизации несхожи по своей истории, языку, культуре, традициям и религии. Люди разных цивилизаций по-разному смотрят на отношения между Богом и человеком, индивидом и обществом, гражданином и государством, родителями и детьми, мужем и женой, имеют разные представления о соотносительной значимости прав и обязанностей, свободы и принуждения, равенства и иерархии. Они более фундаментальны, чем различия между политическими идеологиями и политическими режимами. Конечно, различия не обязательно предполагают конфликт, а конфликт не обязательно предполагает насилие. Однако в течение столетий самые затяжные и кровопролитные конфликты порождались именно различиями между цивилизациями.
Во-вторых, мир становится более тесным. Взаимодействие между народами разных цивилизаций усиливается. Это ведет к росту цивилизационного самосознания, к тому, что глубоко осознаются различия между цивилизациями и то, что их объединяет.
Североафриканская иммиграция во Францию вызвала у французов враждебное отношение и в то же время укрепила доброжелательность к другим иммигрантам – “добропорядочным католикам и европейцам из Польши”. Американцы гораздо болезненнее реагируют на японские капиталовложения, чем на куда более крупные инвестиции из европейских стран. Взаимодействие между цивилизациями укрепляет их цивилизационное самосознание, а это, в свою очередь, обостряет уходящие в глубь истории или, по крайней мере, воспринимаемые таким образом разногласия и враждебность.
В-третьих, процессы экономической модернизации и политических изменений во всем мире размывают традиционную идентификацию людей с местом жительства, одновременно ослабевает и роль нации-государства как источника идентификации. Образовавшиеся в результате лакуны по большей части заполняются религией, нередко в форме фундаменталистских движений. Подобные движения сложились не только в исламе, но и в западном христианстве, иудаизме, буддизме, индуизме. В большинстве стран и конфессий фундаментализм поддерживают образованные молодые люди, [c. 160] высококвалифицированные специалисты из средних классов, лига свободных профессий, бизнесмены. Как заметил американский религиовед Г. Вейгель: “десекуляризация мира – одно из доминирующих социальных явлений конца XX в.”23. Возрождение религии, или, говоря словами другого теолога Ж. Кепеля, “реванш Бога”24, создает основу для идентификации и сопричастности с общностью, выходящей за рамки национальных границ, для объединения цивилизаций.
В-четвертых, рост цивилизационного самосознания диктуется раздвоением роли Запада. С одной стороны, Запад находится на вершине своего могущества, а с другой – происходит возврат к собственным корням. Все чаще приходится слышать о “возврате в Азию” Японии, о конце влияния идей Неру и “индуизации Индии”, о провале западных идей социализма и национализма и “реисламизации” Ближнего Востока. На вершине
